Nu ja, uz kopējā patriotisma viļņa, es arī ielikšu piecas kapeikas no mana mīļākā šīs zemes apraksta. (А. Генис. Колобок. Кулинарные путешествия. Латвия.)
Мы сошлись на противоречии: как неофит Марис любил свой предмет, как старожил - презирал его.
- Провинциалы, дыра и глухомань,- рычал он после третьей рюмки.
Но после четвертой к нему возвращались силы:
-Знаешь ли ты, что первый танк построили в Риге?
Я не знал.
-Ты помнишь "Чудное мгновенье"?
- Пушкин - тоже латыш?
- Вряд ли, зато в Риге жила Анна Керн, ее муж был генерал-губернатором. За что ей и поставили памятник русские националисты.
- Кстати, о Пушкине, - расходился Марис, - у нас есть даже негры - афролаты, 36 душ, и все говорят по-латышски лучше, чем тебе снилось. При курляндском герцоге Якобе у нас были заморские колонии. В Замбии, - перечислял он, зажимая пальцы, - раз, Тобаго - два.
Видя, что Марис впал в великодержавный шовинизм, я предложил выпить за Латвию от моря до моря. Но моря, хоть и мелкого, латышам и так хватает: пляж от Эстонии до Литвы.
С детства привыкнув к тому, что солнце тонет в море, я только в Америке узнал, какая это редкость. На всем восточном берегу такое можно увидеть лишь у извернувшегося Трескового мыса, которому Бродский спел свою знаменитую колыбельную. Каждый заход здесь отмечают банкетами - с хрусталем и шампанским. В Юрмале морской закат - курортные будни. Но залив тут такой мелкий, что даже солнце заходит в него долго и медленно.
Терпеливо дожидаясь конца, мы услышали с дюн тихую мелодию.
- Эолова арфа, - объяснил я.
- Гитара, - уточнил Марис.
Под старой сосной сидела молодая пара. Коленопреклонная девушка играла на флейте, кавалер перебирал струны. Между ними стояла бутылка игристого. Боясь спугнуть привидения, я все-таки прошептал:
- Ватто!
Доиграв, ребята пошли купаться.
- Вода такая теплая, - сказал юноша, - что вчера семь человек утонуло.
Труднее всего делиться тем, что лучше всего знаешь: интимное настолько свое, что другим оно кажется неинтересным. Поэтому я решился рассказать о кухне, которую вправе считать родной лишь тогда, когда убедился, что Латвия и впрямь стала заграницей. Окончательно я понял это, когда столкнулся с английскими молодоженами на дальнем приморском хуторе, ставшем в этой новой жизни отелем.
- Я жил в этих краях, - степенно объяснил я гостям, - пока не уехал в Америку.
- Зачем? - страшно удивились они, обводя восторженными глазами красные сосны, качающихся на волнах лебедей и пустынный пляж до горизонта.
PS Šeit zem līnijas ir mazliet turpinājuma interesentiem, kuri grib paminēt, par kādu zvēru ir runa zemāk.