Novembris

Nu ja, uz kopējā patriotisma viļņa, es arī ielikšu piecas kapeikas no mana mīļākā šīs zemes apraksta. (А. Генис. Колобок. Кулинарные путешествия. Латвия.)

Мы сошлись на противоречии: как неофит Марис любил свой предмет, как старожил - презирал его.

    - Провинциалы, дыра и глухомань,- рычал он после третьей рюмки.

Но после четвертой к нему возвращались силы:

    -Знаешь ли ты, что первый танк построили в Риге?

Я не знал.

    -Ты помнишь "Чудное мгновенье"?

    - Пушкин - тоже латыш?

    - Вряд ли, зато в Риге жила Анна Керн, ее муж был генерал-губернатором. За что ей и поставили памятник русские националисты.

    - Кстати, о Пушкине, - расходился Марис, - у нас есть даже негры - афролаты, 36 душ, и все говорят по-латышски лучше, чем тебе снилось. При курляндском герцоге Якобе у нас были заморские колонии. В Замбии, - перечислял он, зажимая пальцы, - раз, Тобаго - два.

Видя, что Марис впал в великодержавный шовинизм, я предложил выпить за Латвию от моря до моря. Но моря, хоть и мелкого, латышам и так хватает: пляж от Эстонии до Литвы.

С детства привыкнув к тому, что солнце тонет в море, я только в Америке узнал, какая это редкость. На всем восточном берегу такое можно увидеть лишь у извернувшегося Трескового мыса, которому Бродский спел свою знаменитую колыбельную. Каждый заход здесь отмечают банкетами - с хрусталем и шампанским. В Юрмале морской закат - курортные будни. Но залив тут такой мелкий, что даже солнце заходит в него долго и медленно.

Терпеливо дожидаясь конца, мы услышали с дюн тихую мелодию.

    - Эолова арфа, - объяснил я.

    - Гитара, - уточнил Марис.

Под старой сосной сидела молодая пара. Коленопреклонная девушка играла на флейте, кавалер перебирал струны. Между ними стояла бутылка игристого. Боясь спугнуть привидения, я все-таки прошептал:

    - Ватто!

Доиграв, ребята пошли купаться.

    - Вода такая теплая, - сказал юноша, - что вчера семь человек утонуло.

Труднее всего делиться тем, что лучше всего знаешь: интимное настолько свое, что другим оно кажется неинтересным. Поэтому я решился рассказать о кухне, которую вправе считать родной лишь тогда, когда убедился, что Латвия и впрямь стала заграницей. Окончательно я понял это, когда столкнулся с английскими молодоженами на дальнем приморском хуторе, ставшем в этой новой жизни отелем.

     - Я жил в этих краях, - степенно объяснил я гостям, - пока не уехал в Америку.

    - Зачем? - страшно удивились они, обводя восторженными глазами красные сосны, качающихся на волнах лебедей и пустынный пляж до горизонта.

PS Šeit zem līnijas ir mazliet turpinājuma interesentiem, kuri grib paminēt, par kādu zvēru ir runa zemāk.

---

Долгие годы, пока путь обратно был закрыт, я охотился за ней по странам четырех континентов, но настиг лишь однажды - в Бордо, где за несусветные деньги ее продавали в одной консервной банке с шоколадом.

В Латвии знают более цивилизованный способ обращения с этой странной тварью, которая, как я понял (вскрыв ее на уроке зоологии), ближе к червю, чем к рыбе. Ее архаическое (по-моему - допотопное) строение позволяет есть ее целиком, но только очистив сперва от ядовитой слизи, поджарив на сковородке в газете, залив крепким чаем, сбрызнув уксусом и дождавшись холодов.

Даже после этого чужаки с ужасом смотрят на безглазую змею, у которой нет чешуи и позвоночника, но я не знаю ничего вкусней выуженной из густого, как столярный клей, желе рыбки под рюмку "Кристалла" с каплей Рижского - какого же еще! - бальзама. Хорошо, если при этом идет дождик.